Главная −> Авторы −> Цымбурский -> Россия в американо-иранском противостоянии

Россия в американо-иранском противостоянии

В первой части настоящей работы мы оценим нынешний глобальный расклад сил, на который американо-иранская война при разных ее исходах может оказать то или иное воздействие, — а уже затем конкретизируем полученные выводы применительно к геополитике современной Евро-Азии.  

I

Середина XX в. была отмечена великой сменой милитаристских эпох, обусловленной радикально преобразовавшимся соотношением между возможностями мобилизации ресурсов войны крупнейшими державами — и находящимися в распоряжении этих государств средствами уничтожения. Предыдущие 150 лет, начиная с войн Французской революции и Наполеона I по вторую мировую, были эпохами "народных войн", когда растущий размах мобилизаций и вклад экономик в "дело победы" постоянно обгоняли неутомимое совершенствование средств уничтожения; когда культивировался идеал победы как силового слома, "уничтожения" противника, материализуясь в пафосе боя как основной формы применения военной силы и в сценарии капитуляции побежденных. Тогда считалось нормальным, что с объявлением войны политико-дипломатические отношения между борющимися государствами сворачивались до полной победы одной из сторон, — что во время войны "главное — победа, а все остальное к ней приложится".

Появление в арсеналах великих держав середины XX в. ядерного оружия сформировало принципиально новый баланс мобилизации и уничтожения, ставший базисом иного эпохального милитаристского стиля. Первую фазу наступившей эпохи составили десятилетия мировой холодной войны второй половины века. Противоборство сверхдержав с непримиримыми идеологиями и глобальными претензиями частично конвертировалось в гонку вооружений, где превосходство определялось бескровной калькуляцией силовых потенциалов, а частично — в конфликтах низкой интенсивности, разыгрывавшихся все больше при помощи вассалов и подставных фигур. Начинается возвращение к профессиональным армиям, обретают исключительную, самодовлеющую ценность маневры — эти игровые имитации войны, а также различные виды опосредованного политического использования вооруженных сил — военного присутствия и т.п. Утверждается эталон победы в борьбе между сильными противниками как сделки, к которой победитель вынуждает или склоняет проигравшего. Война все отчетливее становится тем, чем была в ХVIII веке, когда наличная мощь огня превалировала над мобилизационными возможностями абсолютистских режимов, — говоря словами К. Клаузевица, она была "усиленным способом ведения переговоров".

Вместе с тем фаза мировой холодной войны положила конец длившемуся почти 500 лет автономному функционированию европейской (евроатлантической) конфликтной системы. Эта система впервые оформилась к началу ХVI в. в виде бинарного противостояния Франции и империи Габсбургов с ее австрийским ядром. Во второй половине ХVII в. и в ХVIII в. в силовой расклад Европы балансирами входят Англия, новый северогерманский центр — Пруссия и "евразийский" партнер слабеющей Австрии — Россия. В результате этих процессов позже, за XIX – начало XX вв., с закатом и Вены, и Парижа в качестве центров военной мощи, франко-австрийская биполярность трансформировалась в англо-германскую. Причем с первой мировой войны США выступают резервом Англии, а Россия, в том числе и большевистская Россия-СССР, в своей тяжбе с Берлином за "австрийское наследство" — за роль восточного центра Европы — оказывается союзницей атлантических держав. Надо отметить, что до XIX в. крупнейшие морские и торговые центры, распространявшие влияние западной цивилизации далеко за пределами ее метрополии (Венеция, Португалия, Нидерланды, даже и Англия), никогда не выдвигались в фокусы европейского расклада сил. Соединив эти очень разные функции, англо-саксонские государства заложили предпосылки перерастания системы Запада в систему мировую.

"Ялтинская эпоха", когда, с гибелью Третьего Рейха и упадком Англии, коренной Запад сплотился под военной эгидой США против СССР, подмявшего под себя ряд пороговых народов Европы, — которые, кроме восточных немцев, не принадлежали к этническому романо-германскому ядру западной цивилизации, — как раз и была переходом европейской системы в систему the West against tbe Rest. СССР выступал первым воплощением "мирового иного", бросающего вызов объединенному Западу, его ценностям, его мировым позициям.

Попытка Горбачева снять с СССР эту роль, обменяв ее на вхождение СССР в единый штаб планетарного порядка, на его соучастие в предполагаемой структуре объединенного Севера сверхдержав, обернулась событиями, которые перевели наставшую в середине века милитаристскую эпоху в следующую ее фазу, а систему the West against the Rest в новoe состояние. В обстановке "послевоенной" релаксации советского общества массовые выступления городского политического класса против большевистской гегемонии были использованы верхушечной фрондой части наших элит для попытки преобразовать надсословное советское государство в государство сословное. Ценой этого переворота стал раздел СССР — иными словами, сжатие "Великой России", превращение российского государства из уникального "второго мира" в один из нескольких силовых центров, действующих сейчас на планете при несомненном доминировании атлантического Центра, выстроенного вокруг США.

Эта конфигурация, возникшая в 1990-х, с подачи Сэмюэля Хантингтона получила прозвание uni-multipolar world или, по-русски, " полутораполярный мир". Это мир, где налицо один Большой Центр, способный оказывать влияние на процессы во всех основных ареалах Земли и, вместе с тем, ряд субцентров, ни сообща, ни порознь не уравновешивающих Большой Центр и не представляющих проекта, альтернативного наличному порядку, но, однако же, способных доставить немалые неприятности центру-гегемону, если их интересы придут в непримиримую — "не на жизнь, а на смерть" — конфронтацию с его действиями в конкретных регионах. Теоретически ясно, что полутораполярный мир может эволюционировать в разных направлениях — к монополярности (когда Большой Центр подавляет или берет под жесткий контроль все субцентры); к многополярности (если Большой Центр деградирует до ранга одного из многих полюсов силы, ведущих между собою свободную силовую игру, с перегруппировками конфликтных потенциалов и союзов); к новой биполярности; и, наконец, как впервые показал Найл Фергюсон, к аполярному режиму, если с упадком Большого Центра субцентры погрязают в собственных проблемах, будучи окружены и разлагаемы силами хаоса и факторами энтропии, крайне слабо взаимодействуя друг с другом.

Полутораполярный мир — конструкция очень напряженная. И в первую очередь грозят ее подорвать действия Большого Центра, руководствующегося провозглашенным при Дж. Буше-старшем проектом "нового мирового порядка". Реально этот проект означает смещение фокусировки полутораполярного расклада в сторону униполярности, когда часть меньших субцентров была бы разрушена, а другие оказались бы у Большого Центра в прямом подчинении.

Однако сейчас не та эпоха, когда империи создавались взаимоистреблением миллионных армий на полях сражений и когда война, будучи развязана политиками, далее развивалась по своим собственным, неполитическим законам. Стремление трансформировать силовое первенство США и их экономическое могущество в международно-политическую униполярность соединяется с теми понятиями о взаимоотношениях политики и силы оружия, с тем эталоном победы, которые были заложены в холодную войну и вынесены из того времени нынешними политиками и военными руководителями. Налицо воздержание от боевых решений, нацеленных на "уничтожение" сильного противника, который был бы в состоянии, сопротивляясь, нанести контингентам Большого Центра "неприемлемый ущерб", причем понятия о таком ущербе весьма широки.

По-прежнему в ходу "война как усиленный способ ведения переговоров" и идея победы как выигрышной сделки, к коей противника подводят, соединяя военное давление с экономическим и, особенно, с информационным. Неизмеримо более широко, чем в войнах XIX – первой половины XX вв., используется политическая конъюнктура, особенно оппозиции, фронда и коррупция в стане противника ради конструирования новых, более податливых и послушных участников тех итоговых победных сделок, по отношению к которым военные успехи выполняют миссию не более, чем подготовительную. Сербия и Ирак — примеры успешного запуска подобных схем (Ирак 1991 и 2003 гг., рассматриваемых как этапы одной войны), во многом выработанных в результате рефлексии над коллапсом СССР, истолковываемым — вторично, задним числом — как "следствие усилий Запада в холодной войне". Сегодня речь должна идти о стратегии и тактике обустройства мирового имперского пространства без большой войны, посредством приемов, охватываемых формулой stop and go.

В наши дни лишь чисто умозрительно можно обсуждать версии "мира без США", постулируя во временной дали военный или экономический надлом Штатов, который заставил бы их свернуть свое присутствие в Евро-Азии и ужаться на Океане. Гигантское военное строительство, начатое при Буше-младшем и гарантирующее США кратное превосходство над любым мыслимым составом недругов, несет в себе самом политический проект, который вместе с этим строительством неизбежно унаследует не только ближайшая администрация–преемница, но и целый ряд последующих американских руководств. Этот потенциал не представить бездействующим. Нелепо думать, что американцы поставят ржаветь и гнить свои авианосцы или станут их продавать другим странам "на металлолом", как поступали русские при Ельцине со своими боевыми кораблями. Маловероятно, чтобы у США оказался свой Горбачев, а если такой и появится в Белом доме, сама материальная составляющая его власти заставит его мыслить и поступать существенно иначе, чем мыслил и поступал советский президент.

Разумеется, в зависимости от того, кто победит на выборах в 2007 г. конкретное воплощение проекта "нового мирового порядка" будет варьироваться в рамках описанного З. Бжезинским выбора между "господством" и "лидерством", между преимущественной ставкой на сценарии типа "иракского" (2003 г.) или типа "сербского" (1999 г.). И, тем не менее, в наиболее существенных чертах курс Большого Центра в обозримое время пребудет таким, как показано выше — установкой на то, чтобы, не рискуя "неприемлемым ущербом", шаг за шагом преобразовывать полутораполярную ойкумену в мир торжествующего униполя.

Одной из самых дурных иллюзий, проступающих в прогнозах на ближние десятилетия, является тезис а ля Жан Парвулеску о том, что "мир вдруг переменится" и "Большая Европа", сложившаяся внутри и с санкции поднимающейся Pax Americana как вид примыкающей к Большому Центру Ганзы, внезапно — то ли как целое, то ли в лице каких-то своих ведущих субъектов — представит глобальный противоцентр с проектом, альтернативным американскому. Размеры вооруженных сил крупнейших стран EС, спектр их реакций во время нынешнего ближневосточного похода США и наката на Европу встречной волны исламского террора внушают крайнее недоверие к подобным идеям. Мы не представляем, чем могла бы стать и на что могла бы заявить притязания Большая Европа в случае "облома" США. Пока же мир сохранит зримые параметры, эта Европа-Ганза будет наслаждаться благами союзнической подопечности, экономя на оборонных расходах, тешась своим "социальным государством", используя, когда ей это понадобится, программу "нового порядка" в своих видах — как было в случаях с демонтажом Югославии и растерзанием Сербии, — под крылом американского орла выстраивая и разрабатывая свои "инвестраумы" — но вместе с тем не упуская случая устами видных своих "говорящих голов" покритиковать передержки и перегибы боссов Большого Центра, хотя и уклоняясь от решений, которые сколько-нибудь надолго осложнили бы союзничество. Иначе говоря, эта Европа, не беря на себя ответственности ни за что сверх своих геоэкономических — "ганзейских" — запросов, будет себе оформлять реноме более "мягкой" и "справедливой" представительницы того же "нового мирового порядка", понимающей его "истинный дух" лучше устанавливающих этот порядок американцев.

Задумываясь над оптимальным курсом России в таком мире, позволим себе сперва высказать следующие общие положения. Картины страданий человечества при аполярном бытии народов, рисуемые Фергюсоном и его последователями, пока что выглядят скорее пропагандистскими изысками поборников униполя, предполагая быстрый, одновременный и далеко заходящий упадок всех существующих центров. Сегодня российская политика должна определиться как в принципиальном отношении к проекту, продвигаемому Большим Центром, так и в ясном осознании того, что мог бы нести России миропорядок, шатнувшийся в противоположную сторону — к раскрепощенной силовой многополярности. Что касается идеи " новой биполярности", которую обычно связывают с предполагаемым возвышением Китая в наступившем веке, — то, в конце концов, бинарная система может рассматриваться как самый простой случай системы c несколькими центрами. Надо признать: каждый из этих вариантов представляет для России свою — и немалую — опасность. В одном случае это опасность откровенного вмешательства взявшего верх униполя под самыми разными стратегическими, экономическими, экологическими, гуманитарными предлогами не только в сферу внешних отношений России, но и в ее внутренние дела. Вплоть до трактовки ее заправилами объединенного мира на правах "географического понятия". В другом же случае мы рисковали бы столкнуться с революцией притязаний в Евро-Азии, включающей замах тех или иных соседних центров на части России.

Оптимальным для нашей страны пока что является полутораполярный расклад в его непрочной сбалансированности, когда глобальный замысел "нового порядка" подмораживал бы революционные поползновения субцентров, а в свою очередь их потенциалы блокировали бы осуществление этого замысла. Как ни хрупка конструкция нынешнего международного порядка, стремиться надо к тому, чтобы укрепление России — духовное, хозяйственное, военное — существенно опережало его эрозию. Этот порядок, как ни парадоксально, оберегает Россию. Но он не будет оберегать ее вечно — ни даже слишком долго.

Вот с этой точки зрения хотелось бы взглянуть на геополитические проблемы, связанные с давно уже назревающей войной Большого Центра против Ирана. Как то или иное развитие событий могло бы повлиять на тот мировой строй, который сейчас налицо и который России пока что следует отстаивать ради своего сохранения для будущего?

II

За 15 лет, истекших со сжатия пространства России, в Евро-Азии проступила новая геополитическая реальность, без учета которой трудно бывает адекватно оценить международные процессы, наблюдаемые на этом крупнейшем материке Земли. Эта реальность с 1990-х получила в литературе название Великого Лимитрофа. Она имеет два главных аспекта — геокультурный и геостратегический, голос же вспомогательный в этом трио принадлежит геоэкономике.

В плане геокультурном Великий Лимитроф Евро-Азии образуют земли, которые по характеру их населения выступают как периферии "ядровых" цивилизационных ареалов материка — романо-германской западнохристианской Европы, арабо-иранского исламского Ближнего и Среднего Востока, Китая, Индии и России. К началу XXI в. основными регионами Великого Лимитрофа являются Восточная Европа с Прибалтикой и Балканами, Кавказ с Закавказьем и "новая" (постсоветская) Центральная Азия. Громадным латентным продолжением того же пояса предстают тюркские и монгольские земли в порубежье Китая и России, в основном подвластные этим державам, за исключением суверенной Монголии. К Лимитрофу примыкают Тибет, через который этот пояс связуется с Индией, и турецкая Анатолия — северная окраина Ближнего Востока. Замыкают его, выходя к океанам, на северо-западе Финляндия, на юго-востоке корейские республики (между ними и Монголией вклинивается Манчжурия, былая лимитрофная земля, успешно китаизированная и переработанная в северный плацдарм-лимес Поднебесной).

В аспекте геостратегическом Великий Лимитроф простирается между крупными евроазиатскими центрами силы, расположенными на древних цивилизационных платформах материка. Для "сжавшейся" России политическая обстановка на Великом Лимитрофе имеет исключительное значение. Большая часть этих пространств в разные времена входила в империю Великой России или прилегала к этой империи, попадая в поле ее интересов. Сегодня они окаймляют Россию на протяжение ее западных и южных границ, стыкуясь в районах Мурманска и Владивостока с другим внешним полукрутом России, — полукругом замерзающих океанских вод, обрамляющих ее с севера и востока.

Уже по ходу холодной войны некоторые западные авторы ставили под большое сомнение старую геополитическую антитезу, противопоставлявшую Россию как "хартленд" (континентальную глубинку) — римленду (океанским прибрежьям), который американцы якобы должны были защищать от наступления из хартленда. Ведь само по себе понятие "римленда" было выработано американской геополитикой как обозначение для тех евроазиатских прибрежий, которые могли бы быть задействованы для стратегического окружения и блокады США, если бы оказались под властью их недругов. Однако — указывали критики — с развитием авиации, ядерных ракет и подводного флота часть советского Заполярья, обращенная к Америке, представала особой, но вполне явной разновидностью римленда. С утверждением же реальности Великого Лимитрофа Россия подводится под общую формулу с иными цивилизациями Старого Света и их силовыми центрами: все они лежат между Лимитрофом и океанами, только цивилизации Европы и Азии тянутся вдоль открытых, незамерзающих океанов, а отделенная от них Лимитрофом Россия прилегает к океанам замерзающим. На взгляд глобальный, как и для смотрящего с любой платформы Евро-Азии, она — прежде всего Земля за Великим Лимитрофом, на взгляд же локально (parochial) американский, она — за Тихим и Ледовитым океанами.

Итак, можно говорить о двух сквозных пространствах, охватывающих евроазиатские цивилизации с их центрами силы: эти пространства — Океан как целое и Великий Лимитроф. Отсюда следует, что "новый мировой порядок" (с разрушением части субцентров и постановкой оставшихся под надзор Большого Центра) оптимально может быть достигнут сочетанием господства центра-гегемона на Океане с развертыванием им структур контроля над землями Великого Лимитрофа и над смежными с ним или даже выдвигающимися на него областями соседних великих держав.

В наши дни важнейшей частью мирового баланса сил выступает столкновение влияний и интересов внешних центров на разных участках Лимитрофа. В Восточной Европе, все больше охватываемой в XXI в. структурами Запада, гегемонии Большого Центра и ЕС сталкиваются с достаточно локальными интересами России. На Кавказе планы Большого Центра и союзной ему лимитрофной державы — Турции конфликтуют с политикой безопасности выходящих на этот сектор Лимитрофа России и Ирана. С "новой" Центральной Азией, куда уже внедрены американские базы, граничат Китай, Иран и Россия, чьи жизненные интересы так или иначе связаны с ее будущим. Старая Центральная Азия — поле Китая и, в меньшей степени, России, не говоря о Тибете, соприкасающемся с окраинами Индии. Впрочем, лидеры лимитрофных сепаратистских меньшинств Китая пытаются искать поддержки США и Японии. Наконец, на Корейском полуострове встречаются влияния Китая и США. Впрочем, Россия, несомненно, могла бы усилить свой авторитет на этом "входе" Лимитрофа, если бы вполне осуществился замысел присоединяющейся к Транссибу Транскорейской магистрали. Таким образом, совокупность этих региональных балансов наглядно обнаруживает особую заинтересованность России, Китая и Ирана в судьбах Лимитрофа как целостной трансрегиональной протяженности: ведь Россия соприкасается со всеми основными его сегментами или частично их в себя включает, Китай имеет дело с тремя из них, Иран — с двумя. Эти три державы в наибольшей степени вовлечены в дела великого сквозного пространства, пронизывающего Евро-Азию в разных его ландшафтных и культургеографических видоизменениях.

Для этих держав не могут быть безразличны попытки геостратегически и геоэкономически замкнуть Лимитроф — прямиком и целиком — на атлантический Большой Центр и на прилегающую к нему "союзницу" – Большую Европу.

Свидетельств тому более чем достаточно. Тут и расширение зоны НАТО в Восточной Европе; и прямой путь Грузии Михаила Саакашвили в эту организацию; и американское присутствие в областях, зоной НАТО не охваченных, — от Македонии и Косово до Кыргызстана, включая сорвавшуюся попытку проведения маневров в Крыму в 2006 г.; и объявление еще в 1990-х окрестностей Каспия зоной национальных интересов США, а Закавказья и Центральной Азии в целом — сферой ответственности американских сил НАТО; и прокладка нефте- и газопроводов по Лимитрофу в обход России (Ирана); и то уходящий в тень, то вновь оживающий транспортный проект ТРАСЕКА. Все эти факты следует рассматривать как звенья в процессе развертывания на Лимитрофе — от Балтики до китайской границы — структур, прямо или опосредованно представляющих Большой Центр. Разгром государства талибов с комбинированным использованием центрально-азиатских американских баз и лимитрофных по этническому составу воинств Северного альянса дал первый пример успешного задействования ресурсов этого пояса для ликвидации цивилизационно маркированного центра силы. Как не вспомнить и вторжение США в Ирак, когда режимы "новой" — т.е. лимитрофной — Европы дружно выступили на стороне Большого Центра против франко-германской фронды.

Бескровные революции 2000-х в Сербии, в Грузии, на Украине, переворот в Кыргызстане, бойня в узбекском Андижане (сюда же относится неудачная инспирация американцами подобной же революции в Азербайджане, не вполне оправдавший себя с точки зрения "нового порядка), — должны расцениваться в качестве акций по подготовке Лимитрофа к большому геополитическому строительству. Важнейшим компонентом этих революций, отстранявших дискредитированные по тем или иным причинам режимы, было признание революционеров как победителей еще до их победы "мировым цивилизованным сообществом" — иначе говоря, приход к власти сил и групп, безоговорочно обязанных победой Большому Центру и связанным с ним институтам. В геополитическом отношении это и есть основное содержание данных революций. Российской оппозиции — в особенности оппозиции патриотической — неоднократно поднимавшей в последние годы вопрос о возможности применения "оранжевого" сценария против "путинщины" неизбежно приходится задумываться над политическими векселями, которые пришлось бы подписывать, запуская такой сценарий в ход. Пока что "цветные революции" остаются инструментом геополитики на Лимитрофе, и не было ни одного примера успешного их задействования против цивилизационных центров силы.

В таком контексте война США против Ирана получила бы двоякое геополитическое назначение.

Во-первых, она имела бы целью одержать предварительную победу ("победу–сделку") над мощным и слабо контролируемым субцентром Среднего Востока, — к тому же, готовым заполнить большую ближневосточную "вакансию", возникшую с разрушением Ирака. После этой предварительной победы Большой Центр мог бы сразу же приступить к разрыхлению Ирана политическими методами — перерабатывая центр силы в сугубо географическую величину.

Вот здесь-то и обозначается второй момент, состоящий в том, что географически Иран выступает связующим пространством между приокеанским Левантом и циркумкаспийскими областями Великого Лимитрофа. Стратегически это значит — между американскими базами на Ближнем Востоке и теми, что уже действуют или еще должны быть развернуты западнее и восточнее Каспия. Вопрос в том, пребудет ли Иран — если воспользоваться метафорой из сферы электричества — изолятором, разделяющим и ослабляющим две опорные структуры "нового мирового порядка", или будет преобразован в соединяющий их проводник.

Здесь самое время задуматься над возможной реакцией Китая, для которого вероятность крушения Ирана и резкого усиления позиции Большого Центра на всем Среднем Востоке и в "новой" Центральной Азии могла бы обозначить двойную угрозу — ближнюю и более отдаленную. Ближняя непосредственно создавалась бы фактическим прихватом Китая в "клещи" двух структур — американской океанической мощи с востока и американских баз с запада, подступающих к Синьцзяну и Тибету. Угроза более отдаленная возникала бы из экстраполяции в среднесрочное будущее экспансии "нового мирового порядка" на Лимитрофе за последние 15 лет.

Предвидя после поражения Ирана протягивание американских баз к китайской границе несколькими цепями — из Восточной Европы через Закавказье, с Леванта через Иран и Афганистан и снова с Леванта, но уже через Иран и "Новую" Центральную Азию, — руководство Китая должно было задуматься над опасностью, что рано или поздно какая-нибудь вашингтонская администрация попытается увязать решение вопроса Северной Кореи (окончательную ликвидацию "оси зла") и постановку вопроса о Северном и Западном Китае с его тюркскими, монгольскими и тибетскими элементами. Что эта администрация попробует пробудить латентную часть Великого Лимитрофа и навести через нее мост между форпостами "нового порядка" в постсоветской Центральной Азии и на Корейском полуострове. Короче, что американцы всерьез отнесутся к идее использовать Центральную Азию, старую и "новую" в видах поэтапного окружения Китая.

Поэтому перспектива торжества Большого Центра над Ираном — пусть на какое-то время торжества, как и в случаях с Ираком и Сербией, "ограниченного", конвенционального, "нестрашного", — могла бы стать самым законным поводом к тому, чтобы Китай, до того представлявший региональную великую державу (с интересами, хотя и весьма многовекторными, но замыкающимися в Восточной Евро-Азии) самим ходом дел оказался буквально вытолкнут на поле мировой геостратегии. Он обретает жизненную заинтересованность в делах Ближнего и Ближне-Среднего Востока. В разработке контрпроекта, преследующего естественную и законную цель — не допустить окружения Поднебесной контингентами Большого Центра, — он получает импульс к перерастанию в державу мировую. Вопреки Хантингтону, смычка интересов Китая и политического ислама может возникнуть вовсе не из окказионального резонанса между столкновением китайцев с США в Юго-Восточной Азии и всплеском ненависти "правоверных" к Западу. Гораздо более естественным пунктом такой смычки должна стать стратегическая озабоченность Пекина тем, чтобы "новый мировой порядок" не взял верха над Ираном.

Важно понять, что при таком развитии событий речь пока надо было бы вести не о First Global Civil War внутри "объединенного мира" и уж вовсе не о мировой революции, но о сопротивлении субцентров, отстаивающих статус кво полутораполярного (то есть наиболее импонирующего России мироустройства) против желания Большого Центра "перетянуть одеяло" в свою пользу. Следует говорить не о стремлении Ирана и Китая подорвать мировое преобладание США и вообще Запада (пока что это задача не решаемая, да едва ли в начале XXI в. кто-нибудь, кроме кучки подпольных людей, готов ее ставить), а лишь о воле этих держав — и тут у них опять-таки полное взаимопонимание с Россией! — быть гарантированными от участи Сербии и Ирака.

Но, прежде всего, практическое реагирование России на подобный кризис должно ясно определиться тем, уже обсуждавшимся, фактом, что она смыкается с Лимитрофом по всей его протяженности. Если бы на Лимитрофе возобладали структуры, выстраиваемые инициаторами "нового порядка", последние обрели бы исключительную возможность воздействовать на политику и экономику России, а опыт 1990-х годов с западными вдохновителями и консультантами наших тогдашних реформ вовсе не убеждает в том, что подобное влияние было бы для страны благотворно.

Кроме этого, надо помнить и о том, что из всей системы Лимитрофа "новая" Центральная Азия имеет для безопасности России едва ли не наибольшую значимость: она непосредственно прилегает к южноуральскому и западносибирскому коммуникационному средоточию нашей страны, где веер железнодорожник путей с запада стягивается в линию Транссиба. Уже не раз отмечалось, что именно здесь Россию легче всего было бы разложить, — если бы сила, заинтересованная в этом, располагала в "новой" Центральной Азии, особенно на ее севере, надежным плацдармом. Особую тревогу вызывает недавно попавшая в печать ("Труд" от 8.9.2006) история с введенным в 2003 г. в действие Челябинским хранилищем российских ядерных материалов — выстроенным четырьмя боссами Минатома (Михайловым, Адамовым, Румянцевым и Кириенко) на деньги США и оснащенным американскими контейнерами, которые, по исходному соглашению, русским запрещено вскрывать, даже если эти изделия окажутся неисправны или просвечивание обнаружит в них лишние предметы (!). Автор статьи в 'Труде" показывает, что хранилище совершенно не отвечает требованиям безопасности и в случае возникновения в нем пожара зоной ядерного поражения окажутся охвачены Средний и Южный Урал с Тюменской областью, центрально-азиатские республики и часть Китая. При этом Россия фактически оказалась бы разорвана надвое. Мы бы к этому добавили: закрепись американцы в "новой" Центральной Азии — и при конфликте между Большим Центром и Россией для продвигателей "нового порядка" ничего не было бы легче, чем оккупировать регион с местонахождением хранилища под предлогом якобы поступивших аварийных сигналов и необходимости обеспечить международную безопасность. Так что Сибирь и Дальний Восток были бы хирургически отсечены от российского запада (Московии) — даже при отсутствии аварии как таковой.

Для всех соприкасающихся с "новой" Центральной Азией держав американское присутствие в этом секторе Лимитрофа несет потенциальные угрозы: и для России, и для Китая, выходящего сюда Синьцзяном и Тибетом, и для Ирана, смыкающегося с этими краями своим, в значительной мере тюркским, севером. Лимитроф в целом, с действующими на нем силами, сегодня предстает образом полутораполярного мирового устройства — и опасностью подсоединения его центрального звена к потенциальному атлантическому униполю закладывается реальная основа если не союза, то далеко простирающейся политической кооперации соседних субцентров.

Важными шагами по пути такой кооперации явились — создание ШОС по инициативе Китая и России в ответ на внедрение американских баз к западу от Каспия под предлогом похода против талибов; последующее включение в нее, сперва на правах наблюдателей, Индии, Пакистана и Ирана; наконец, прием в нее Узбекистана, сильнейшего в военном отношении государства "новой" Центральной Азии, мудро отказавшегося после андижанских событий от своих прежних претензий на роль главного регионального агента Большого Центра. Сегодня ШОС на пороге международного признания в качестве одной из несущих конструкций полутораполярного мира, которые российские политики и публицисты спесиво величают многополярным, не желая задуматься над тем, с какими серьезнейшими вызовами мы бы столкнулись в условиях реальной многополярности.

Несомненно, растущая мощь Китая, под которой гнется граница предельно уязвимого российского востока, — для России уже сейчас источник тревоги. Китай нам крайне опасен как региональная великая держава по соседству, — но отсюда вовсе не следует, чтобы он был для нас непременно столь же опасен в качестве державы мировой, разыгрывающей на великой шахматной доске этюд под названием "не дать Большому Центру окружить Поднебесную".

При этом крайне контрпродуктивной выглядит время от времени высказываемая нашими политиками идея сближения России с США ради сдерживания Китая. Реализация этой идеи — даже если бы американцы в какой-то момент пожелали пойти нам навстречу, особенно в обстановке "наезда"' США на Иран — означала бы добровольное российское соучастие в окружении Китая. Идея ШОС была бы похоронена — или реализуема по-новому, без России и, возможно, против нее. Тем самым, мы сами бы себе создали ситуацию, когда региональные экспансионистские виды Китая на российское Приморье и Южную Сибирь, по крайней мере, на одном направлении вписались бы в ту большую оборонительную стратегию, которая возвела бы Китай в ранг мировой державы. Соединиться с США в сдерживании Китая — значило бы для русских рисковать скорейшей потерей Сибири, причем избежать этой катастрофы можно было бы, и то с некоторой вероятностью, лишь безоговорочно став в американский фарватер — по всем позициям и со всеми последствиями этого шага для сворачивания российского государственного суверенитета.

С другой стороны, представим себе в порядке "контрфактического моделирования", что США в ближайшее десятилетие отказались бы от идей "нового мирового порядка" и от распространения своих структур в Евро-Азии. Китай утратил бы всякое беспокойство о делах Ближнего и Ближне-Среднего Востока и определился бы в качестве регионального — восточноазиатского — державного "чемпиона". Прочие субцентры Евро-Азии также обратились бы к геополитической и силовой игре на свой страх и риск. Кавказ, "новая" Центральная Азия, соседствующая со "старой" Центральной Азией русская Сибирь и Приморье предстали бы игрищами такой развязанной многополярности — и России оказалось бы весьма непросто сохранить нынешнюю целостность даже при существенно лучшем хозяйственном состоянии и военном оснащении, чем сейчас. Гипотетическое отступление США из Евро-Азии вряд ли было бы для России менее опасно, чем возобладание "нового порядка" на этом континенте, но, пожалуй, не более, чем дурное втягивание нашей страны в сдерживание Китая. Как говорил греческий трагик "Что тут не грех? Все — грех". Все это для России очень плохие варианты. Относительно хороший вариант у нее в кратко- и среднесрочной перспективе только один — поддерживая полутораполярный глобальный порядок, рассогласовать геополитические аппетиты Китая, нацеленные на "северные земли", с его формирующимися мировыми интересами — так, чтобы последние перенацелили его экспансию, подчиняя ее задачам ограничения поползновений Большого Центра. Поход последнего против Ирана — повод для этого исключительно благоприятный.

В случае начала этой войны крупнейшие державы — члены ШОС должны были бы конфиденциально договориться о своей крайней незаинтересованности в таком ее исходе, который мог бы быть преподнесен как торжество "нового мирового порядка". Не входя в прямой антагонизм с Большим Центром, следовало бы сформировать под титулом ШОС открытые каналы для широкомасштабной передачи Ирану гуманитарной помощи — и иные, скрытые каналы, по которым могла бы передаваться военная помощь, которую эти державы со всей ответственностью сочли бы необходимой для подвергшейся нападению страны. Неафишированность последнего рода помощи особенно важна для Китая с его экспортной экономикой, нацеленной во многом на американский рынок, тогда как России, чтобы минимизировать действенность американского эмбарго, достаточно было бы перенацелить поставки газа Штокмановского месторождения с США на американскую псевдосоюзницу Европу. Между прочим, вовсе не исключено, что некоторые государства коренной Европы, с подозрением относясь к перспективе американского исключительного возобладания на Ближнем и Среднем Востоке, более или менее завуалированно включатся в содействие Ирану, совместно или параллельно со странами ШОС, тем самым провоцируя внутри самого Большого Центра деморализующую критиканскую истерику идеологов типа Бжезинского, муссирующих формулу "лидерство, а не господство". При подобном развития событий неизбежно возникнут вопросы: не опасна ли для России была бы — пусть условная — победа Ирана в такой войне, — или возможные последствия этой победы? Возьмем крайний случай: победивший (в глазах мирового мусульманства) Иран распространяет свой авторитет на значительную часть исламского геокультурного ареала, вплоть до формирования "нового халифата" в виде союза или конфедерации — да к тому же подкрепит это лидерство завоеванным статусом ядерной державы. Надо ли России загодя путаться такой возможности?

Начнем с перспективы "нового халифата" — как ни курьезно звучит такая формула, когда речь идет о шиитском центре, где никогда не признавалась законность суннитских халифов, в сегодняшнем мире все большие цивилизационные сообщества представлены консолидированными великими державами (Китай, Индия, Россия) или союзом государств с явным преобладанием: одного (США с Большой Европой). Пока исключение — Латинская Америка, но это еще молодая, становящаяся цивилизация, к тому же сосредоточенная на особом материке и имеющая возможность "вариться в собственном соку", насколько это позволяет сегодняшняя геоэкономика. Ислам как геокультурное сообщество характеризуется тем, что, пережив в первой четверти XX в. крах своего универсального государства (Османской империи), он напрямую, без представительства в виде объединяющей великой державы, входит в полутораполярннй расклад раздробленной массою территориальных образований и политизированных диаспор, часто вклинивающихся в иные геокультурные миры.

Одна его ветвь, сейчас едва ли не самая заметная, притязает на роль мировой революционной силы, соотнося себя по преимуществу с Большим Центром на правах главного антагониста "нового мирового порядка". В то же время, мятежные исламистские движения на платформах иных цивилизаций, бунтуя против местных субцентров, пытаясь расшатать их и подорвать, объективно подыгрывают проекту униполярно глобального устройства.

Крушение османского халифата в начале 1920-х по своему значению для исламской цивилизации сопоставимо с пресловутым падением Рима в истории античного Запада. Вопрос в том, не переживет ли еще ислам и свое Каролингское Возрождение? В нынешнее время усиление Ирана — единственный шанс оформления арабского и иранского Ближнего и Среднего Востока как нормального государственно оформленного субцентра силы среди иных субцентров, полноценно вписанного в полутораполярняй баланс планеты и способного переводить цивилизационные притязания Особого Человечества в логику государственных резонов. Само собою разумеется, что некоторые и даже многие мусульманские режимы и экстерриториальные группы ("амбициозные корпорации", словами А.И. Неклессы) — особенно вакхабитские — отвергли бы статус "нового халифата", — однако при этом их энергия отрицания была бы вынуждена расходоваться внутри самого исламского сообщества.

"Новый халифат" можно помыслить в двух геополитических образах.

Версия первая предполагает, что исламский прилив, сметя Израиль, распространит гегемонию поднимающегося субцентра до Гибралтара — на всю Северную Африку. Этот вариант выглядит для нынешнего мира слишком революционным, и реакция на него была бы вполне предсказуемой: паника в Европе, особенно в Европе южной, средиземноморской, сплочение напуганных европейцев вокруг Большого Центра и НАТО, голоса "левого" и "правого" капитулянтства вперемежку с крепнущим рыком вышедшего из тени фашизма, а вместем с тем, тактически возросшая роль Турции как "стража Запада", спешное включение ее в ЕС и ускоренное демографическое "отуречивание" стран Европы.

Во второй версии, Израиль сохранялся бы на пороге северной, средиземноморской Африки как признанная ядерная сила, отсекающая Магриб — земли арабизированных коптов и берберов от "халифата" и закрепляющая за ними судьбу "инвестраума" Большой Европы, соединяющегося с последней в "Евро-Африку". Значение НATO и Турции при этом тоже увеличивается, но не настолько, как в первом случае.

Если касаться, наконец, возможности приобретения Ираном ядерного оружия вовсе не как повода к началу американо-иранской войны, а в ее результате, то вовсе непонятно, почему несколько иранских боеголовок должны пугать Россию, которую не слишком-то тревожат ни "исламская бомба" Пакистана, ни стратегический арсенал Китая. Последний создает нам гораздо больше проблем своим мобилизационным потенциалом, который может вынудить Россию в большом столкновении с Китаем первой применить ядерное оружие, — причем применить массировано, — ни даже, по-настоящему, игры Ким Чен Ира с недавними ракетными стрельбищами "в Божий свет, как в копеечку". В конце концов, тезис, принимаемый множеством политологов и специалистов-международников, о консервативной роли ядерного оружия в руках территориальных государств (кроме тех случаев, когда оно попросту оказывается бесполезно, как в отношениях Израиля с соседями-арабами) за 60 лет не был опровергнут ни одним фактом. Иран следовало бы трактовать как чудовищное исключение лишь в двух случаях: либо рассматривая его не как государство среди государств, а на правах проходного двора транс-территориального терроризма — или принимая идею "оси иррационалького зла". Но, кажется, Россия под воззрениями такого рода никогда не подписывалась. Сегодня все крупные цивилизационные центры Земли (кроме Японии), а также ряд других государств общепризнанно располагают ядерным оружием, и появление его в руках иранцев мало что изменит в полутораполярной мировой системе.

Итак, успех Ирана в подобной войне — попросту то, что он не позволит с собою разделаться, как с Сербией или Ираком — и ближайшие последствия этого успеха не должны были бы создать России каких-либо сложностей (об отдаленнейших последствиях мы здесь не рассуждаем). Напротив, даже "ограниченная" победа США изменила бы мир в целом и режим Великого Лимитрофа в частности в нежелательную сторону.

Однако, разразится ли эта война в ближайшее время, или какие-то обстоятельства отодвинут либо предотвратят ее развязывание, — основные принципы российской политики в циркумкаспийском ареале остаются прозрачными. Для Москвы должно быть столь же неприемлемо закрепление американцев восточнее Каспия, как и сокрушение Ирана в пользу "нового мирового порядка". В условиях преобладания Большого Центра и ЕС в Восточной Европе, а Китая в "старой" Центральной Азии, американской тени на Ближнем Востоке и части Закавказья достаточны, чтобы склонить Китай, Иран и Россию к сотрудничеству между собою и с государствами "новой" центральной Азии в вопросах, определяющих судьбы этого региона.

Недопустимо даже помышлять о разделе его на какие-либо "сферы влияния". Любой раздел — импульс к переделам, к превращению региона в предмет многополярного раздрая. И, что намного хуже, — подобные затеи великих держав породили бы в республиках ключевого лимитрофного края заслуженный гнев по поводу готовности соседних "империй" решать судьбу здешних народов помимо их воли. А такие эмоции, в свою очередь, послужили бы основанием для некоторых центрально-азиатских правительств обратить свои взоры к Большому Центру и апеллировать к нему за защитой своих прав. Великим державам, выходящим на Лимитроф восточнее Каспия, следует сделать упор на геоэкономические проекты, широко увязывающие их потенциалы с потенциалами и устремлениями Астаны, Ташкента и Ашхабада, Бишкека и Душанбе. Составными частями этой программы должны стать "создание полноценного газового альянса России со странами иредней Азии" на предмет "экспорта среднеазиатского газа в Европу и страны СНГ, реконструкции и строительства транзитных маршрутов, разработки новых прикаспийских месторождений" и "аналогичные интеграционные проекты в ряде других отраслей, где действуют масштабные технологически единые инфраструктуры, доставшиеся в наследство от СССР". Об этом, как и о задаче "обеспечить преимущества интегрированного фунционирования подобных систем при сохранении национальной собственности на их сегменты" подробно говорилось в мартовском 2006 г. меморандуме ИНС "Геоэкономические итоги "газовой войны".

Еще одной специфической подпрограммой, связующей Москву, Пекин и Тегеран, но немыслимой без привлечения Казахстана и Туркмении, могла бы явиться доктрина трех великих магистралей со стороны индо- и тихоокеанского ареала в сторону Европы. Это были бы — Транссиб с присоединением Транскорейского пути, Северный Шелковый путь от Шанхая, пересекающий китайско-казахстанскую границу в районе станции Дружба и далее идущий на запад через север Казахстана и русское Приуралье, и, наконец, линия "Юг-Север", которая, беря начало в иранских портах на Индийском океане, северной свой частью пролегала бы к востоку от Каспия, соединив железные дороги Казахстана и Туркмении. Встречаясь в российской южноуральском и южносибирском коммуникационном средоточии с его веером дорог на запад, эти дороги закладывали бы систему китайско-ирано-российской транспортной олигополии (с казахским и туркменским участием), которая могла бы быть детализирована и закреплена специальными соглашениями.

Для Китая и Ирана "новая" Центральная Азия должна стать как пространством реализации существенных геоэкономических интересов, так и надежным тылом, страхующим эти субцентры в геополитических устремлениях, нацеленных на приморья незамерзающих океанов. Для Китая это — Юго-Восточная Азия, земля экономических чудес, для Ирана — Ближний Восток.

Но помимо собственно стратегического вызова, не менее серьезно при этом обозначился бы перед Китаем вызов геоэкономический: под «присмотр» американцев попали бы не только месторождения, но и маршруты доставки энергоносителей, необходимых индустрии Китая год от года во все больших количествах. Военные и экономисты сойдутся на том, что Ближний и Средний Восток, «новая» Центральная Азия, а также акватории Тихого и Индийского океанов, по которым совершается навигация из Восточной Азии в Западную, не должны оказаться под контролем одной и той же мировой силы, которая была бы в состоянии перекрыть «краны», обеспечивающие жизнь, рост и процветание китайской экономики.

Что кacaeтся "острова России", для нас геополитические стратегии на XXI век должны быть подчинены хронополитической сверхзадаче — создать наиболее благоприятные (т.е, по сути — нейтральные) внешние условия для разворачивающегося при нас важнейшего и драматичнейшего фазового перехода в истории российской цивилизации. Чтобы по его результатам обрести Россию, способную уверенно встретить те вызовы, которые непременно обозначатся с окончательным и всеобщим крушением иллюзий насчет завершения истории в "новом мировом порядке". Надо помнить: выработка оптимального курса в полутораполярном мире — для России не последнее историческое испытание.

 

Источник: "Интеллектуальная Россия", 21 марта 2007 г.

Актуальная репликаО Русском АрхипелагеПоискКарта сайтаПроектыИзданияАвторыГлоссарийСобытия сайта
Developed by Yar Kravtsov Copyright © 2018 Русский архипелаг. Все права защищены.